Астрологические контексты елизаветинской поэзии

#1
А. Нестеров, 2003.

Часть I

(Впервые опубликовано: Власть. Судьба. Интерпретация культурных кодов. Саратов: Издательство Саратовского университета, 2003. С. 210 - 261.)


Работа выполнена при поддержке Британской академии и Варбургского института, которым автор выражает свою признательность.



Читая литературные произведения, принадлежащие иным эпохам, мы поневоле видим их иначе, чем их современники. Мы вооружены иным культурным опытом и видим соответствующий текст сквозь иную оптику, так или иначе деформирующую некоторые детали. Так порой очевидное для читателя той эпохи становится для нас неясным и затемненным - в результате же мы склонны вчитывать в текст смыслы, изначально ему чуждые, при этом игнорируя интенции, несомненные для сознания автора и его аудитории.
Чтобы пояснить это на простейшем примере, достаточно вспомнить, как выглядит обмен рапирами во время поединка Гамлета и Лаэрта в большинстве современных постановок. Лишь немногие из режиссеров "видят": обмен вызван тем, что царапина, нанесенная боевой рапирой Лаэрта, уличает того в забвении законов чести (ведь у Гамлета - турнирная рапира с тупым концом, и он полагает, что все происходящее - не более, чем "спортивный поединок"), и чтобы скрыть свой позор, он вынужден молча подчиниться Гамлету, одним лишь жестом требующему поменяться оружием. Для современников Шекспира это было столь очевидно, что не требовало никаких ремарок в тексте. Современное же сознание обставляет эту сцену самыми невероятными деталями...
Со временем любой текст, вошедший в обиход культуры, обрастает патиной интерпретаций, так что становится необходимо значительное усилие, чтобы увидеть его изначальный облик, сняв покров последующих наслоений.

***
Тот мир, в котором жили Шекспир и Сидни, Донн и Рэли, был в чем-то куда более соразмерен человеку, чем мироздание, в котором живут наши современники. Мы часто упускаем из вида хотя бы той простой факт, что в Англии действовала система мер, в основе которой лежали пропорции человеческого тела: дюйм, фут - и двенадцатиричная система. Мир в прямом смысле слова "мерился человеком". Двенадцатиричный ряд, в силу кратности его 3 и 4, легко соотносился с тремя пространственными измерениями, четырьмя временами и двенадцатью месяцами года [2] и двадцатью четырьмя часами суток. Использование подобной системы счета и мер, с одной стороны, подтверждало и легитимировало представление о том, что человек есть венец творенья и царь природы, а с другой - "вписывало" индивидуальное существование каждого в круговорот смен времен года, во время природы - и космоса.

Изображение


Братья Лимбурги. "Большой часослов герцога Беррийского".

"Большое время", время природы, ощущалось куда более непосредственно. Хотя бы потому, что человек был менее отделен от природы - и чаще смотрел на небо. Выполнение ли сельхозработ, странствие ли по суше или по морю, отправление праздничных обрядов, - которые почти все проходили на открытом воздухе, - будь то нехитрые общинные сельские праздники или изощренные по своей сложной символике коронационные шествия -- все это заставляло человека отрывать взор от земли и смотреть вверх: чтобы определить грядущую погоду, свое местоположение или время. По положению солнца или звезд, порой - на глаз, порой - с помощью приборов и довольно сложных расчетов прокладывали маршрут путешественники и мореплаватели. Время же по небесным светилам "сверяло" в те века большинство населения Европы: часы оставались сложными и громоздкими механизмами, которые возводились лишь в больших городах, порой - в монастырях и замках. Тем самым именно ход светил регулировал повседневную жизнь той эпохи.
Недаром даже ренессансные танцы - будь то народные хороводы во время праздника Майского дерева или изысканные придворные паваны - соотносились с движением небесных светил: хороводный круговой танец вокруг майского шеста, символизирующего Мировое древо, всегда шел посолонь, сложные фигуры паваны имели в виду движение на небосводе планет и небесных сфер.
Человек той эпохи никогда не забывал, что над ним - небо со светилами, большой, хотя и не бесконечный космос, в центре которого - земля людей и их насущные заботы.

Изображение

Schaffner, Martin - Painted tabletop for Erasmus Stedelin

И покуда не произошло современное разделение дисциплин, человек, одержимый интересом к миру, одновременно мог заниматься математикой и философией, астрономией (точнее - астрологией, ибо астрономии в современном понимании этого слова просто не существовало) и спагирической медициной... Знание еще носило синтетический характер, различные науки не были обособленной, замкнутой каждая сама в себе областью, но мыслились как единое средство постижения мира: медик типа Парацельса при приготовлении лекарства обязательно учитывал фазы Луны, положение Солнца в Зодиаке и т.п., а философ типа Спинозы выводил основы нравственности как математическую теорему.
Астрология занимала в этой системе знания особое место.
Она, скорее, была не столько "отдельной дисциплиной, сколько - одним из аспектов картины мира той эпохи в целом" [3]. Эта картина мира восходила, в первую очередь, к Аристотелю [4], полагавшему, что все сущее в подлунном мире есть композиция четырех первоэлементов: земли, воды, воздуха и огня. Композиция эта не фиксированно-статична, но постоянно изменяется, волнуемая движением небесных сфер, подобно тому, как вода океанов следует движению Луны, порождая приливы и отливы [5]. Каждая из планет является носителем и проводником некой комбинации качеств, которых также четыре: жар и холод, сухость и влажность - и, соответственно, конфигурация планет на небосводе определяет характер всех изменений в дольнем мире. А значит - рост растений, плавка металлов, приготовление лекарственных тинктур и пр. напрямую зависят от положения светил на небе. Тем самым ботаника, металлургия, медицина - как и множество других наук - были связаны с астрологией. Последняя была универсальным средством для описания динамики любых процессов - вопрос ставился лишь о наиболее корректном способе применения этого средства.

Изображение


Маркус Шаффнер. Расписная столешница для Эразма Стеделина. Фрагмент. 1533. Урания, покровительствующая астрологии, изображена справа.

Специфический статус астрологии в сознании елизаветинской эпохи может ярко продемонстрировать следующий факт: в весьма популярном поэтическом сборнике "Английский Парнас", изданном в 1600 г., где "избраннейшие цветы современной поэзии" были собраны по тематическому принципу - стихи о любви, стихи о красоте, о лесах и т.д., - есть раздел, посвященный наукам.

Изображение

Englands Parnassus

Открывается он стихотворением, воспевающим теологию, и сразу следом за ним помещен небольшой текст во славу астрологии (и только следом даны стихи, посвященные риторике, логике, математике и музыке):

Astrologie

Her hand-maides in Amazon-like attire,
Went chaste and modest like Dianes traine,
One by her gazing lookes seems to aspire
Beyond the Moone, and in a high disdaine,
To deeme the world and worldly reasures vaine.
She hight Astrologie, on whole bright lawne,
Shperes Astrolabes and skilfull globes are drawn. [6]

[Сопровождающие ее девы - в нарядах амазонок,/ Шествуют, чисты и скромны, как процессия Дианы,/ Тот, на ком она остановит взгляд, - ему кажется, он воспаряет/ Выше Луны и свысока/ Смотрит на мир и мирскую неверную суету./ Она - Высокая Астрология, <царствующая> на сияющих горних лугах,/ откуда <пришло к нам> знание о сферах, астролябиях и искусно выполненных небесных телах].

Изображение

Guercino

Гверчино. Персонификация астрологии. Ок. 1650 - 1655.

Язык астрологических описаний и прогнозов был хорошо знаком образованному английскому дворянину, часто обращавшемуся за консультациями к астрологу. Астрология предлагала особый способ организации жизненного опыта, актуальный для той эпохи. Сам этот опыт был в чем-то куда разнообразнее опыта современного человека: дворянин, служащий королю, жил в мире контрастов, где часто приходилось совершать стремительный переход от роскоши двора к грязи военного бивака, от весьма комфортной жизни в поместье - к тяготам дороги - с ее опасностями, неустроенностью, или к странствию по бушующему морю, чреватому столкновением с пиратами. С другой стороны, для человека той эпохи особое значение имело благоприятное или неблагоприятное стечение обстоятельств: карьера, личное благо зависели от прихоти - патрона, монарха, подверженных капризной смене настроений. Переменчивость и неустойчивость любой жизненной ситуации ощущалась острее, чем ныне. Это накладывало свой отпечаток на манеру поведения людей той поры. Известен исторический анекдот, что накануне сражения с испанской Великой Армадой Дрейк был занят не суетливыми приготовлениями к битве и напряженным ожиданием столкновения, но предавался бездумной светской забаве - игре в шары, - когда, казалась бы, решалась сама судьба Англии. На деле же, он просто ждал, покуда переменится ветер, чтобы можно было послать навстречу испанским судам горящие брандеры. Забава заполняла время до наступления момента, когда благоприятно исполнить долг.

Изображение

Fortuna emblem

Игра в шары с Фортуной. Из сборника эмблем XVII в.

Подчинение светилам, с их порой неожиданной сменой конфигураций в гороскопе, несущих благо или несчастье, казалось для человека елизаветинской эпохи вполне естественным - оно было близко его переживанию жизни.
Зажиточный человек как минимум несколько раз в жизни обращался к астрологу: как правило, родители заказывали гороскоп родившемуся ребенку, с учетом гороскопов определялся день свадьбы и то, будет ли этот брак счастливым...
Представление о самом спектре вопросов, которые задавали "звездознатцу", дает учебник астрологии, написанный в середине XVII в. англичанином Уильямом Лилли. В этом учебнике специально разбираются подходы к решению наиболее часто встающих перед астрологом задач. Среди них мы встречаем следующие: "Будет ли кверент (т.е. - задающий вопрос. - А.Н.) жить долго?", "Каким образом кверенту следует вести свои дела?", "Жив ли или нет отсутствующий член семьи?", "Какова будет судьба спускаемого на воду корабля?", "Вернется ли данное судно из плавания - или потерпит крушение?", "Суждено ли кверенту разбогатеть?", "Стоит ли покупать данный дом или землю - и будет ли удачным это приобретение?", "Следовать ли совету доброжелателя?", "Не хранит ли данная земля кладов и сокровищ?", "Будут ли у вступающего в брак дети от этой женщины?", "Выйдет ли девица замуж?", "Может ли что-то помешать устроиться данному браку?", "Есть ли у этой дамы возлюбленный?", "Где была утеряна та или иная вещь?", "Данная кража - совершена мужчиной или женщиной?", "Велико ли окажется состояние жены?", "Сохранит ли кверент свою должность?", "Будет ли освобожден приговоренный к тюремному заключению?", "Сможет ли военнопленный совершить побег?" и др. [7]
О размахе частной практики английских астрологов XVI - XVII вв. мы можем судить по дошедшим до нас дневникам трех лондонских "звездознатцев", подробно фиксировавших все обращения клиентов.

Саймон Форман (1552 - 1661) занимался астрологией, алхимией и медициной. Шекспироведам его дневник хорошо известен в силу того, что в нем содержится упоминание о представлении одной из шекспировских пьес в театре "Глобус". Нас же интересуют астрологические занятия Формана. Между 1597 и 1601 гг. он составлял около 1000 гороскопов в год [8]. Журналы, которые вел другой лондонский астролог, упомянутый выше Уильям Лилли (1602 - 1681), свидетельствуют, что в период с 1644 по 1666 гг. он ежегодно составлял порядка 2000 гороскопов. Джон Букер (1602 - 1667) с 1648 по 1666 гг. выполнял около 1000 гороскопов. Следует заметить, что, скорее всего, эти трое астрологов - а в Лондоне в этот период работало около 200 звездознатцев, - были не самыми загруженными работой. Например, Николас Калпеппер, практиковавший в 1640 - 1654 гг., имел, якобы, по 20 клиентов в день [9]. По журналам Лилли мы можем судить о составе клиентуры астрологов той поры. Так, за период с июня 1654 г. по сентябрь 1656 г. Лилли было составлено 4403 гороскопа, причем записи о 638 клиентах (около 15 %) содержат указание их социального статуса. Среди последних 124 человека принадлежали к дворянству и знати, примерно столько же - 128 - составляли купцы, ремесленники и работники, 104 - моряки и путешественники, отправляющиеся за море, 32 - военные.
Гороскопы, как пишет Л.И.Тананаева, - одна из немногих отечественных ученых, занимавшихся связью астрологии и культуры XVI - XVII вв., - были особым "способом постижения человеческой натуры... Эти специфические образцы литературного и научного, по тогдашним критериям, сочинения имели своей целью анализ человеческого характера, интерпретируя его через посредство сложных спекулятивных аналогий-противоположностей с миром звездных знаков, планет, их положения и т.п." [10] Так, сохранился набросок гороскопа, составленный для себя Кеплером. Этот фрагмент "явственно раскрывает сам механизм мышления тогдашних людей, их подход к восприятию и истолкованию человеческого характера. И первое, что бросается в глаза при чтении этих страниц, - принципиальная установка на неотвратимую противоречивость, сложность души и ее врожденных свойств.
Характер, даже отчасти судьба человека предопределены заранее условиями его рождения. Черты этого характера как бы развертываются в будущее (правда, с учетом тех или иных возможных отклонений, зависящих от естественно-природных условий и космических ритмов)... Ощущение фатума, судьбы, стоящей над всеми человеческими начинаниями и усилиями, вечно колеблющихся весов Фортуны сопутствует всем предсказаниям и накладывает оттенок тревожной неустойчивости на все людские деяния.
Анализируя черты характера в сочетании с поведением планет, стремясь построить единую цепь, в которой различные природные свойства и материалы так или иначе воздействовали на человека, невольно приучались видеть этот характер в живом развитии: человек вступает в контакт с деревьями и травами, его счастье и горести зависят от звезд и морских приливов, камни лечат его или приносят тяжелые заболевания и т.п. Словом, речь идет все время не о социальных координатах человеческого бытия, а именно о психологических его аспектах, пусть в очень своеобразном, непривычном для нас освещении" [11].
Астрологи никогда не давали точных предсказаний, но лишь предлагали "вызванные естественными причинами вероятные догадки касательно того, что, возможно, произойдет, если влияние небесных тел не встретит ограничения или противодействия" [12].
Приведем лишь один пример того, насколько астрологические прогнозы оказывали влияние на реальную жизнь, становясь ее "формирующим фактором". В 1524 г. наблюдалось соединение семи планет в зодиакальном знаке Рыб. Знак этот соответствует стихии воды, поэтому множество европейских астрологов предсказывало великие наводнения, вплоть до Потопа, которыми чреват наступающий 1524 год. В связи с этим, приор аббатства св. Варфоломея в Смитфилде выстроил себе дом на вершине холма Хэрроу и позаботился о том, чтобы в доме были созданы запасы провизии и всего необходимого, позволяющие пережить длительное наводнение [13].

Изображение

Сам язык елизаветинской поэзии ярко фиксирует своеобразные "референтные зоны" эпохи, и, например, по XIV сонету Шекспира мы можем составить вполне четкое представление о тех темах, которые в первую очередь затрагивали астрологи, составляя гороскопы для частных клиентов или же публикуя астрологические альманахи на год:

Sonnet XIV


Not from the stars do I my judgment pluck;
And yet methinks I have astronomy,
But not to tell of good or evil luck,
Of plagues, of dearths, or seasons' quality;
Nor can I fortune to brief minutes tell,
Pointing to each his thunder, rain and wind,
Or say with princes if it shall go well,
By oft predict that I in heaven find:
But from thine eyes my knowledge I derive,
And, constant stars, in them I read such art
As truth and beauty shall together thrive,
If from thyself to store thou wouldst convert;
Or else of thee this I prognosticate:
Thy end is truth's and beauty's doom and date.


Я не по звездам мыслю и сужу;
Хотя я астрономию и знаю,
Ни счастья, ни беды не предскажу,
Ни засухи, ни язв, ни урожая.
И не могу вести я счет дождям,
Громам, ветрам, сулить счастливый жребий,
Предсказывать удачу королям,
Вычитывая предвещанья в небе.
Все знания мои в твоих глазах,
Из этих звезд я черпаю сужденье,
Что живы Правда с Красотой в веках,
Коль ты им дашь в потомстве продолженье.
Иначе будет час последний твой
Последним часом Правды с Красотой.
(Пер. А.М.Фенкеля)

Комментируя этот сонет Шекспира, необходимо учесть, что, по сути, он восходит не только к социальной практике обращений за консультациями к астрологу, но - к особому жанру текстов, имеющих в то время широкое хождение [14]. Шекспир напрямую отсылает читателя к многочисленным астрологическим альманахам и прогностиконам, чрезвычайно популярным в XVI - XVII вв.
Большинство этих изданий до известной степени напоминали по своему содержанию современные отрывные календари (которые, на самом деле, являются их прямыми потомками - вплоть до указания фаз луны и пр.): однако, кроме обычного календаря, в них содержался прогноз погоды на каждый день года, предсказывалось, насколько год будет урожайным, помечались "счастливые" и несчастливые дни. Как правило, в большинстве альманахов приводилась и картинка с изображением "астрологического человека", когда человеческое тело представало наподобие какого-нибудь коллажа Арчимбольдо, составленного из знаков Зодиака, управляющих тем или иным органом: голове соответствовал Овен, шее - Телец, плечам и рукам - Близнецы, легким - Рак, Лев отвечал за сердце и печень. Эта своеобразная диаграмма позволяла определить, когда лучше принимать то или иное лекарство, отворять кровь, готовить лечебное питье или бальзам, помогающие от той или иной болезни. Серьезные альманахи содержали также эфемериды - таблицы положения небесных тел на небосклоне, позволяющие читателям самостоятельно составлять гороскопы. Прогностиконы отличались от альманахов тем, что содержали также политические предсказания на грядущий год.
Популярность альманахов была крайне велика - причем в сельской местности они пользовались даже большим спросом, чем в городах. Пуританин Уильям Перкинс в середине XVI в. сетовал, что альманахи покупают, дабы "вернее набить мошну, извлекая выгоду из знания о грядущем урожае и ценах на зерно" [15], - и это было не лишено серьезных оснований.
Неустойчивость, уязвимость достаточно примитивного сельскохозяйственного производства заставляла землепашцев крайне пристрастно относится к любым прогнозам погоды - особенно долговременным, которые позволяли соотнести соответствующие работы с тем или иным благоприятным или неблагоприятным периодом и оценить будущий урожай. В известном смысле погода была "вопросом жизни и смерти" - от нее зависел урожай.
Плохие урожаи 1519-1521, 1527-1529, 1544-1545, 1549-1551, 1554-1556, 1586-1587 и 1594-1597 гг. влекли за собой резкое повышение смертности в стране. Особенно тяжелы были периоды с 1555 по 1557, когда следом за недородом вспыхнула жесточайшая эпидемия гриппа, и 1596-1597, когда два года подряд почти по всей Англии зерно сгнило на корню из-за сильнейших дождей16.
Альманахи же обычно предлагали читателям долгосрочный годовой прогноз. Наряду с компиляторами-недоучками, каковыми были многие из авторов дешевых альманахов, занимались такого рода прогностикой и серьезные астрологи.
В качестве типичного примера приведем один из фрагментов прогноза, составленного на 1602 г. для Богемии Иоганом Кеплером, занимавшим в ту пору должность придворного астролога при дворе Рудольфа II:

Изображение

Kepler Prognosticon 1602


"Я ожидаю, что апрель будет нормальным, начнется с теплой погоды из-за биквинтиля Марса и Солнца, два дня перед этим будет идти дождь, а затем наступит полнолуние, так как все планеты выстроятся в ряд, - пишет Кеплер. С 13-го по 16-ое [апреля] будут идти дожди. После этого наступит тепло, а около 24-го станет так жарко, что разразится гроза из-за тригона Солнца и Марса. В конце апреля снова пойдут обильные дожди.
В начале мая ужасная погода с грозами вернется с конъюнкцией Венеры и Меркурия, если иная широта не ослабит ее влияние; однако ни само предсказывание, ни день не достоверны из-за ошибочности вычислений, производимых поныне. Десятого, одиннадцатого и двенадцатого пройдут холодные дожди, а в горах либо выпадет снег, либо воздух будет не слишком полезен для здоровья. При ясном небе следует опасаться морозов. Ибо, помимо старых аспектов, из новых приближается квинтиль Сатурна и Марса. С влажностью все необычайно похорошеет. В конце месяца ожидаются грозы и ливневые дожди" [17].


Изображение

'Prognosticon Historicum und Physicum..' by Johann Hebenstreit, 1565

Первые альманахи и прогностиконы появляются в Европе в середине XV в. Так, семья Лаетов из Антверпена начинает с 1469 г. издавать прогностиконы, которые сперва получают широкое хождение во Фландрии, чуть позже появляется французское издание, а в 1493 г. этот прогностикон выходит и по-английски [18]. На рубеже XV - XVI вв. множество прогностиконов выходит в Германии, Италии, Франции, Нидерландах и Польше [19]. Первый прогностикон, напечатанный в Англии, был составлен Уильямом Парроном, опубликовавшим серию прогнозов на латыни и английском в 1498 - 1503 гг. Итальянец по происхождению, Паррон некоторое время служил астрологом при дворе Генриха VII - покуда смерть королевы в возрасте 37 лет, - при том, что Паррон предсказал ей жизнь до 80 лет, - не положила конец его карьере [20].

Изображение

Cyprian Leowitz. Prognosticon. Basel 1568


Что касается альманахов, то известно довольно много английских рукописных альманахов времен царствования Генриха VIII. Один из них был составлен в 1549 г. королевским капелланом, Джоном Робинсом, для своего друга, мастера Тилдесли. Известно, что составляли альманахи уже упоминавшийся нами Саймон Форман и Кристофер Хейдон: судя по всему, эти рукописи предназначались не для публикации, а для узкого круга знакомых. В 1580-ых годах составлял рукописные альманахи, ходившие по рукам, Гэбриел Френде. Математик и медик Элис Бомелиус, уроженец Бремена, кончивший свои дни в качестве придворного астролога Ивана Грозного, на рукописи альманаха на 1567 г. сделал пометку, что тот составлен "для лорда Ламли, чьей доброте нет равных" [21]. Что касается печатных альманахов - их публикация находилось в руках континентальных астрологов. Альманахи и прогностиконы, поступавшие на английский рынок, создавались в Европе, отправлялись для перевода в Англию - откуда рукопись поступала в антверпенские типографии. Доход, естественно, получали издатели. Лишь в 1520 году Ричард Пинсон первым из английских печатников осознает все выгоды этого бизнеса и выпускает английское издание альманаха Лаета [22].
Первый альманах, составленный и напечатанный в Англии, выходит в 1539 г., причем анонимно. И лишь в 1545 г. появляется первый "авторизированный" английский альманах, составленный Эндрю Бордом, "англичанином из Оксфордского университета", а еще через несколько лет - альманах Энтони Эшкама, родного брата Роджера Эшкама, воспитателя будущей королевы - Елизаветы I. С этого момента можно говорить о формировании собственно английской традиции альманахов: с 1554 г. начинает выходить серия альманахов Генри Лоу из Солсбери, в 1558 г. появляются альманахи Каннингема и Уильямса, позже - Воэна (1559), Хилла (1560), Мунслоу (1561), Секбюриса (1562) - при том, что доминировать на английском рынке продолжают все же континентальные астрологи. Исследователь истории астрологической литературы в Англии Бернард Капп указывает, что рост собственно островной "астрологической продукции" в этот период не в последнюю очередь связан с образованием в 1557 г. Гильдии печатников: неосторожные астрологические предсказания часто были связаны с риском преследования со стороны правительства (укажем на судьбу того же Паррона), а Гильдии было легче противостоять судебным искам - что способствовало нарушению английскими астрологами своеобразного "обета молчания" [23].
К 1600 г. в Англии ежегодно печаталось до 600 различных альманахов. Характерно, что альманахи было разрешено издавать, как и Библию, тиражами более 1250 или 1500 экземпляров, которыми должно было ограничиваться любое иное издание. Оценивая общую продажу альманахов в Англии в течение следующего века, исследователи указывают цифры порядка 3 - 4 млн. экземпляров, однако большинство из них оговаривается, что скорее всего цифра эта, полученная только на основе изучения дошедших до нас реестров печатной продукции, занижена в полтора-два раза [24]. Однако даже отталкиваясь от этих данных, можно утверждать, что тиражи астрологических альманахов превышали тиражи Библии.
Одним из самых популярных изданий был альманах "Erra Pater" (название этого альманаха, искаженное: "иудей, рожденный в иудействе", указывало на то, что его автор, якобы, знаком с каббалистической традицией, весьма модной в Европе после каббалистических штудий Пико делла Мирандлолы), переиздававшийся в Англии более дюжины раз, с 1535 г. - вплоть до XVIII в. Главный акцент в этом альманахе делался на астромедицину, на то, "как всегда избежать всякого ущерба для своего телесного состава" [25]. Кроме медицинских рекомендаций, вроде того, "когда лучше отворять кровь" или "что если в этот день мужчина или женщина получит рану или будут страдать потерей крови из вены, то спустя три недели вероятна их смерть", альманах указывал фазы луны, благоприятные и неблагоприятные дни, содержал прогноз погоды на год.

Изображение


Лунные затмения - лист из "Пастушьего календаря"

Изображение

Рекомендации на октябрь месяц из "Пастушьего калдендаря".

Более поздние издания сообщали также, когда и как проводятся те или иные ярмарки, давал рекомендации, как лучше до них добраться. О популярности этого альманаха свидетельствуют многочисленные язвительные замечания в адрес его поклонников, встречающиеся у многих авторов той поры. Так, Генри Пичем писал, что "Erra Pater - да еще календарь на год являются единственным чтением английского земледельца - если тот умеет читать" [26], а епископ Холл в своих "Характерах", описывая "Суеверного господина", замечал, что "тот из дому не выйдет, не прихватив с собой Erra Pater"27. Фрэнсис Коукс жаловался, что в Англии "простолюдин ни за что не пустится в дорогу или путешествие, не посоветовавшись сперва с каким-нибудь безумным в своей слепоте пророком, или, на худой конец, не заглянув в какое-нибудь предсказание"28. Последнее высказывание, на самом деле, менее иронично, чем то может показаться современному читателю, - в приведенных нами словах современникам слышалась, скорее, горечь: Луна была тем единственным светильником, что освещал дорогу припозднившемуся - или рискнувшему путешествовать ночью - страннику, поэтому дальние путешествия организовывались так, чтобы соотноситься с фазами Луны, а потому справиться у альманаха на сей счет бывало весьма небесполезно.

Кроме "Erra Pater" было еще несколько не менее популярных изданий: переводной (с французского) "Календарь пастуха" ("The Kalendar of Shepherdes" [29]), впервые изданный в Англии в 1503 г. и выдержавший в течение века 17 изданий; "Птолемеева смесь" ("The Compost of Ptolomeus"), появившаяся в 1532 г. и издававшаяся, минимум, 4 раза; "Аркандам" и "Сфера Пифагора" - своеобразное приложение, посвященное методам предсказания будущего, часто - не только астрологическим, - позже последние два труда стали выходить под общей обложкой ("Arcandam, the Sphere of Pythagoras"). Такое изобилие альманахов объяснялось еще и тем, что они были ориентированы на разных читателей: так "Точное предсказание навеки" (впервые - в 1555 г.), обильно иллюстрированное грубо исполненными рисунками, изображающими болезни скота, кораблекрушения и трупы, было рассчитано на самую невзыскательную и необразованную публику, тогда как "Вечный прогностикон" Леонарда Диджеса (впервые издан в 1533 г.) был насыщен серьезными астрономическими рассуждениями, математическими примерами и ценился людьми рафинированными - например, эта книга была представлена в библиотеке сэра Уолтера Рэли [30].

Изображение

Тем самым, альманахи выстраивались в некую иерархию, которую довольно метко определил философ Гэбриэл Харви, друг и однокашник Эдмунда Спенсера по колледжу Тринити Холл: "Erra Pater - азбука, "Календарь пастуха" - начальное чтение, "Птолемеева смесь" - Библия, а "Аркандам" - Новый Завет" [31].

Изображение
blossom

Re: Астрологические контексты елизаветинской поэзии

#2
Часть II

О популярности альманахов можно судить хотя бы по тому факту, что "Календарь пастуха" послужил моделью для одного из самых известных поэтических циклов Эдмунда Спенсера - "Пастушьего календаря, последовательности из двенадцати эклог, соотнесенных с двенадцатью месяцами года" [32].


"Пастуший календарь" является весьма сложным по композиции произведением. Первое издание книги, вышедшее в 1579 г., открывалось небольшим стихотворным оммажем автору, - под этим текстом стоял псевдоним "Immerito", далее читателю предлагалось предисловие, подписанное инициалами Э.К., - очевидно, за ними скрывался Эдмунд Керк, знакомец Спенсера по Кембриджу, - после чего шло "Общее изложение замысла книги", принадлежащее, по всей видимости, самому Спенсеру. И только потом были помещены двенадцать эклог, написанных в форме диалогов пастухов-протагонистов. Каждая эклога открывалась гравюрой, представляющей характер того или иного месяца, сельские труды и радости, ему соответствующие, - при этом гравюра содержала и астрологический символ данного месяца. Затем шло краткое прозаическое изложение темы и коллизии каждой из эклог, и лишь потом - поэтический текст. При появлении "на сцене" каждого из протагонистов, в конце соответствующей эклоги дана отвечающая его характеру эмблема с девизом - латинским, греческим или итальянским. Образы эмблемы изъяснялись - как и многие другие "тонкости" той или иной эклоги - в глоссах, которыми была снабжена каждая эклога.
Таким образом, сама структура "Пастушьего календаря" уже ориентировала читателя на многоплановость возможных прочтений поэмы.

Изображение

Предисловие Э.К. с первых же слов указывает на предшественников Спенсера в жанре пасторали, упоминая из английских поэтов - Чосера и его наставника в поэтическом ремесле - Лидгейта, а из поэтов древности - Вергилия с его "Буколиками".
Для современников Спенсера пастораль была куда более "интеллектуально насыщенным" жанром, чем то представляется современным читателям. Собственно, основная интенция любой пасторали - представить идеальную картину миропорядка, описать "правильные" отношения человека и мироздания, вписав жизнь и труды человеческие в круговорот годовых и космических ритмов природы. Однако сама постановка вопроса о "правильности" того или иного модуса человеческого бытия перекидывала мостик от идеальных картин сельской жизни к актуальным политическим проблемам современности. Недаром пасторали разыгрывались в XVI в. почти при всех дворах Европы, а короли охотно принимали участие в этих постановках. Эти придворные действа апеллировали в первую очередь к той ипостаси монарха, в которой он выступал в роли пастыря при охраняемом и направляемом им стаде - уже одного этого было достаточно, чтобы открыть возможность для проникновения "высокой политики" в жанр пасторали.
О том, насколько сильно были связаны монархическая и пасторальная символики, говорит рассуждение Иакова I о королевских регалиях, написанное им в качестве наставления для наследника престола:
"Королевский скипетр есть род пастырского жезла, данного государю; скипетр сей прям, как тростник, олицетворяя тем праведность в исполнении правосудия, как велит стих псалма [33]. Скипетр олицетворяет власть, вручаемую государю; ибо как [во время коронации] сперва королевская мантия ложится королю на плечи, являя важность и достоинство того, кто возводится в королевский сан, корона же олицетворяет любовь народа к своему владыке и добровольное признание подданными его власти, так следом в длань государя вкладывается скипетр, чтобы являл он власть того, кто уже сочтен был достойным таковой, когда его увенчали короной... Скипетр не предназначен для того, чтобы наносить им сильный удар, ибо может от того преломиться, а потому христианские короли усваивают урок: скипетр является олицетворением их власти, - не должно им злоупотреблять, но применять следует лишь по необходимости... и мудрые владыки не злоупотребляют своими прерогативами, но пользуются ими лишь в случае крайней необходимости. Ибо велика разница между скипетром (что олицетворяет королевскую власть над всеми поданными, как следующими благу, так и творящими зло) и мечом, чье назначение - карать зло. Потому королевский скипетр должен быть из тростника, чтобы наказывать легко, во исправление и наставление, тогда как меч, назначенный для наказания порока и очищения земли от грехов, о себе вопиющих, должен быть оружием острым" [34].
Особую роль играла "пастырская тема" и в риторике Елизаветинского царствования. Не в последнюю очередь это было связано со статусом английского монарха, являющегося одновременно и главой церкви. Такое "двойное" восприятие сакральности королевской власти, созданное уникальной ситуацией англиканства, предопределило многие коллизии эпохи. И когда в речи перед Парламентом 30 ноября 1601 г. королева Елизавета говорила, что у подданных английской короны, "возможно, будут правители, более великие, чем она, но никогда не будет правителей, более неё любящих свой народ... Ради безопасности и спокойствия всех моих подданных я не остановлюсь перед тем, чтобы пролить мою кровь" [35], она весьма смело ссылалась на слова Иисуса: "Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец". Тем самым Елизавета напоминала своему народу, что она является не только главой государства, но и главой церкви, выступая Пастырем Господним.
Все это объясняет уместность появления в "апрельской" эклоге "Пастушьего календаря" Спенсера пространного панегирика королеве Елизавете, причем, как мы постараемся показать ниже, место его отнюдь не случайно и соотнесено с общими астрологическими символиками поэмы.
На связь "The Shepeardes Calendar" Спенсера и астрологического "The Kalendar of Shepherdes" обратил внимание еще Г.О.Соммер в своей статье, открывающей первое научное переиздание альманаха, выпущенное в 1892 г. [36]
Собственно говоря, эта связь была декларирована в предисловии Э.К., предварявшем саму поэму: "Что касается основной тенденции и направленности этих эклог, не хотелось бы много от том распространяться: автор сам приложил усилия, чтобы сие пояснить. Очевидно, что в беспокойные годы юности он долго блуждал во всем нам знакомом Лабиринте Любви, и со временем - чтобы утишить и смягчить пламя страсти, и (как свидетельствует он сам) предостеречь юных пастухов... он сочинил XII эклог, каждая из которых соответствует одному из XII месяцев года, и давая им название ПАСТУШИЙ КАЛЕНДАРЬ, он нарекает старым именем новое произведение [курсив наш - А.Н.] " [37].
На параллелизм двух текстов указывали и гравюры, предваряющие каждую эклогу в издании 1579 г., - выполненные в манере, близкой к гравюрам в "одноименном" альманахе. Для современников эта связь была очевидна, а астрология была одним из "кодов", определяющих саму структуру, последовательность тем и акцентов "Пастушьего календаря" Спенсера.

Изображение

Гравюра из "Пастушьего календаря" Спенсера, открывающая февральскую эклогу.

Изображение

Гравюра из астрологического "Пастушьего календаря"

Заметим, что связь космических зодиакальных ритмов и сельских трудов была тщательно разработана в пластических искусствах средневековья и раннего Возрождения. Так, А.Шастель пишет, что "в космологических композициях средних веков часто изображались временные ритмы: месяцы связывались со знаками Зодиака, времена года - со стихиями. Их смена и противоположность выражались через место в круге (или розетке), в которую вписывались символы" [38].
Сам жанр пасторали, если возводить его к "Трудам и дням" Гесиода, был изначально связан с кругом годовых работ и праздников, которые с древнейших времен "размечались по звездам", определяясь положением небесных тел (как, заметим, и поныне в обиходе Церкви определяются дни Пасхи), и астрономические подтексты были, тем самым, присущи пасторали "от рождения" [39].
Сочиняя свою поэму, Спенсер опирался, кроме "Календаря пастуха", на еще один образец, имеющий отношение к астрологии. Речь идет о латинской поэме Марселло Палингенио "Зодиак жизни" [40], которая в 1576 г. была переведена на английский [41].

Изображение

"Зодиак жизни" - весьма "пестрое" дидактическое произведение, где весь жизненный путь человека "наложен" на движение Солнца через двенадцать зодиакальных знаков, те или иные формы деятельности, различные образы жизни и т.д. соотнесены с их зодиакальными управителями. Исторические отсылки в поэме перемежаются медицинскими наставлениями, практическими советами и т.д. [42]
В цитированном выше фрагменте предисловия к поэме Спенсера Эдвард Керк упоминает о прохождении Лабиринта Любви, в котором долго блуждал автор, надеющийся теперь "предостеречь... юных пастухов". Топография этого лабиринта сложным образом соотнесена с двенадцатью стоянками Солнца в Зодиаке, - т.е., с прохождением страсти - включая смену объектов влечения и самого отношения к тому, что есть любовь, - через Зодиакальный круг.
Этот прием встречался у многих континентальных - итальянских и французских поэтов: Понтано, Лоренцо Бонинконтри, Базино де Пармо, оставивших "астрологические" циклы сонетов [43]. После Спенсера он будет использован английским поэтом Варнавой Барнсом в книге "Партенофил и Партенопа" [44] (1594), написанной в форме серий из двенадцати сонетов, где неверная возлюбленная проходит через все знаки Зодиака.
Предисловие Э. К. к поэме Спенсера кончается рассуждением о том, почему эклоги развертываются в последовательности от января к декабрю: "ибо многим может показаться нелепой ошибкой, когда в силу недоразумения автор начал с месяца, который не является началом года. Ведь широко известно и достойно подкреплено рассуждениями ученых мужей, что год начинается с Марта. Ибо именно тогда Солнце вновь начинает свой оконченный путь [45] и с наступлением весны земля обновляется... Мнение это поддержано древними астрологами и философами... и того обычая придерживались как греки, так и римляне... Египтяне же начинали год с сентября, да и согласно мнению ученейших из раввинов и самому Писанию, именно в этот месяц, который назывался египтянами Тирси, Бог сотворил мир..." [46] В защиту каждой из этих систем приводятся серьезные ученые аргументы как из астрологии, так и из истории, упоминаются имена Макробия, Цезаря, Ромула, Нумы Помпилия, сравниваются лунный и солнечный календарь... Чтобы в конце заявить: "Автор... полагал приспособить свою последовательность всего лишь к той, что привычна обычным людям, и начал с января..., потому как пастухи не должны размышлять над столь сложными вещами" [47]. Астрологическая насыщенность этого рассуждения и столь противоречащая ей простота вывода - вовсе не случайность. Предисловие (которое иные исследователи склонны обвинять в непоследовательности [48]) указывает на два способа чтения поэмы - ученый, которому соответствует сложная система доказательств, - и простой, ориентированный на "наивного" читателя.
Заметим только, что в известном смысле сами спенсеровские пастухи "простецами" вовсе не являются. В "декабрьской" эклоге Колин Клаут - один из главных персонажей поэмы - говорит:

I learned als the signes of heaven to ken,
How Phaebe fayles, where Venus sittes and when [49].

[Я познал знаки на небе, видимые оку,/ Как в тень уходит Луна [50], где, в какое время - престол Венеры51]

Там же в уста его вложена еще одна реплика, в которой читатель сталкивается с астрологической терминологией:

Tho gan my louely Spring bid me farewel,
And Sommer season sped him to display
(For loue then in the Lyons house did dwell)
The raging fyre, that kindled at his ray.
A comett stird vp that vnkindly heate,
That reigned (as men sayd) in Venus seate.

[Прекрасная весна моя ушла, заставив сказать: "Прощай",/ А лето поспешило явить/ (Ибо обитель Любви - дом созвездия Льва)/ Ярящееся пламя, зажженное его лучом./ Комета же возбудила сей недобрый жар,/ Что царит (как говорят) там, где престол Венеры.]

Следует отметить, что в астрологии знак Льва является домом не Венеры, а - Солнца.

Изображение

Однако в глоссах к поэме сам автор указывает: созвездие Льва упомянуто здесь потому, что "Лев определяет середину лета, и это лишь аллегория, означающая: любовь породила в говорящем небывалый жар желания... Комета значит здесь красоту, послужившую причиной влюбленности... Венера - богиня красоты и любви и планета на небосводе - именно в этом значении упомянута она в этих строках. Красота же - один из неотъемлемых атрибутов Венеры, и именно она - причина того, что эта любовь была столь непохожа на другие" [52].

Изображение

Сам характер этих замечаний ясно свидетельствует о том, что поэт полагает свою аудиторию достаточно искушенной в астрологии и хорошо знакомой с астрологической терминологией, - во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы читатели могли оценить предлагаемую им сложную систему образов, восходящих к астрологической практике.
Тогда специально оговоренная в предисловии последовательность эклог, соответствующая не астрологическому году, начинающемуся с марта, когда Солнце входит в знак Овна, в котором и происходит весеннее равноденствие, а - году календарному, может быть понята как особый знак, подаваемый вдумчивому читателю.
Напомним, что вплоть до XVIII века Англия пользовалась не привычным нам Григорианским календарем, а - Юлианским. Разница, существующая между календарями, определяла иную, чем сейчас, дату вхождения Солнца в соответствующий знак Зодиака [53], - около 12-го числа соответствующего месяца. Тем самым, первая треть календарного месяца проходила под управлением одного знака, а вторая и третья - под управлением следующего.
Знак Зодиака определял характер того или иного периода. Однако напомним, что астролог "работает" с небом в целом. Как, ссылаясь на древние и современные ему авторитеты, пишет в "Анатомии меланхолии" Роберт Бертон: "Естественные причины подразделяются на первичные, универсальные и вторичные. К первичным причинам относятся небеса, планеты, звезды и т.п., которые своими влияниями порождают те или иные следствия. Я не буду вдаваться в рассуждения, есть ли то влияние именно звезд - или созвездий, так же как и защищать предсказательную астрологию... Скажем так: звезды побуждают нас к тому или иному, но делают это столь мягко, что если мы будем руководствоваться разумом, они не будут иметь над нами власти; однако если мы поддадимся нашей природе и будем идти на поводу у чувств, то звезды будут властны над нами в той же мере, что и над дикими тварями... Coelum est vehiculum divinae virtutis [54], - небеса есть Божий инструмент, и их посредством Он правит и направляет тварные сущности, сотворенные из элементов; также можно назвать Небеса великой книгой, чьи буквы - звезды, и в книге той записано много чудного для тех, кто способен ее читать, или же то - "прекрасная арфа, сработанная выдающимся мастером, - арфа, из которой умеющий играть извлечет прекраснейшую музыку"" [55].
Каждой из планет в астрологии приписывалась определенная природа, спектр влияний и характеристик. Так, по Птолемею, "активная сила существенной природы Солнца есть нагревание и - до некоторой степени - иссушение... Сила Луны заключается в увлажнении, должно быть потому, что она находится близко от Земли, и связанных с таким расположением влажных испарений... Сила Сатурна состоит по преимуществу в том, чтобы охлаждать (и в умеренных пределах иссушать), должно быть, потому, что он более удален, чем все остальные планеты, и от солнечного тепла, и от влажных испарений с Земли". [56] При этом планета имеет наибольшую силу в определенном знаке Зодиака, который в этом случае называется домом планеты. Солнце и Луна имеют лишь один дом, все же остальные планеты - по два: так называемый "дневной" и "ночной". Знак, противоположный дому планеты, является знаком ее "изгнания" или "заточения", - в нем влияние планеты максимально ослаблено. Также у каждой из планет на зодиакальном круге обнаруживаются две точки, в одной из которых влияние планеты начинает нарастать, т.е. происходит ее возвышение, т.н. "экзальтация", в другой же точке происходит падение или "депрессия" планеты, когда ее влияние начинает идти на убыль. Объясняя эти характеристики планет, Клавдий Птолемей писал: "Поскольку Солнце, находясь в Овне, совершает переход к северному, верхнему полукругу, а в Весах оно переходит к южному, нижнему полукругу, ему в экзальтации уместно приписать Овна, ибо в этом знаке продолжительность дня и способность Солнца согревать начинают прирастать; Солнцу в депрессии, в свою очередь, уместно приписать Весы по противоположным причинам. Сатурну же, дабы он занимал положение против Солнца, а также из-за его домов, в экзальтации надлежит приписать Весы, а в депрессии - Овна. Ибо там, где тепло прирастает, холод убывает, а где первое идет на убыль, холод, наоборот, увеличивается" [57].
Ниже в таблице58 представлены дома планет [59]:

Изображение

"Пастуший календарь" Спенсера начат с января. Первая треть этого месяца проходит под знаком Козерога, являющегося ночным домом Сатурна, а две трети соответствуют Водолею, - знаку, в котором Сатурн имеет дневной дом. Соответственно, Водолей и Сатурн довлеют и началу февраля, чтобы затем, в свою очередь, уступить место Рыбам и Юпитеру - и т.д.
Как мы видим, начало года "Пастушьего календаря" определенно связано с влияниями Сатурна.
Наиболее отдаленная из всех планет, Сатурн отождествлялся с богом Кроносом и "отвечает" за протекание процессов во времени; символически изображается в виде старца с серпом, реже - с косой:

Изображение

Так, среди тайных "образов", соотносимых с Сатурном, Агриппа Неттесгеймский, опираясь, по всей видимости, на знаменитый трактат по магии "Picatrix", указывает, что этой планете подобает изображение "мужа с головой оленя и стопами, подобными верблюжьим, - муж сей восседает на драконе, в правой руке сжимает косу, в левой же - копье; печать с этим образом способствует продлению жизни и долголетию" [60]. Также Агриппа упоминает еще одно изображение, часто воспроизводимое на магических "печатях Сатурна": "старик, восседающий на высоком троне, - руки его подняты над головой, он держит в них рыбу или серп; в ногах у него лежит виноградная гроздь; голова старика укутана черной или темно-серой тканью, и все его одеяние - черного или темного цвета" [61]. Можно предположить, что дракон на первой из упомянутых нами "агрипповых печатей" отчасти тождествен Уроборосу, - гностическому символу времени; копьем старец понуждает к действию, однако действие это изначально несвободно, серпом же он срезает "созревший плод" - но одновременно и кладет предел длительности любого процесса, обрывая его; на последнее указывает и виноградная гроздь в ногах на "второй печати".
Сама символика виноградной грозди (оставляя в стороне ее христианские интерпретации, явно вторичные в нашем случае) позволяет также говорить и о другой ипостаси Сатурна, в которой он выступает как покровитель "золотого века человечества" [62]. Последнее в контексте пасторали как жанра приобретает особое значение.
Характеристики, даваемые обычно Сатурну: он - "холоден и сух (ибо далеко удален от Солнца); природа этого светила - меланхолическая, мужская, элемент - земля; сулит великие несчастья, порождает одиночество, неблагоприятен"63. В средневековых астрологических трактатах Сатурн даже именовался Infortuna major - "Большое несчастье" (в отличие от Марса - "Малого несчастья").
Сатурн управляет всем, имеющим отношение к иерархии, порядку, закону и року, кроме того, он полагает пределы, в силу чего связан со всевозможными ограничениями, социальными лишениями, болезнями, старостью, голодом.

Изображение

Сатурн. Гравюра Криспина дю Пассе Старшего по рисунку Мартена де Воса

С другой стороны, Сатурну подчинены созерцательные занятия и абстрактное мышление, - именно поэтому эта планета привлекала особое внимание "людей знания" в эпоху Ренессанса. Так, Марсилио Фичино в трактате "Libra de vita" (1489) - около-медицинском сочинении, адресованном в первую очередь ученым, нередко заболевающим или впадающим в меланхолию из-за чрезмерных занятий, особенно подробно останавливается на сатурнианских влияниях, давая подробнейшие наставления, касающиеся того, каких растений, трав и минералов, "транслирующих" качества этой планеты, следует избегать в обиходе, окружая себя всем, что связано с благоприятными влияниями Солнца, Юпитера и Венеры64. Меланхолия почиталась несчастнейшим из четырех темпераментов, однако, будучи "проработанной", давала миру великих людей: "великих мыслителей, пророков и искателей религиозной истины. Меланхолия была знаком гения; дары Сатурна, погруженность в занятия, связанные с исчислениями и поисками меры, были привилегией меланхоликов и почитались высшей степенью учености, ближе всего подводящей человека к постижению божественного миропорядка" [65].


Изображение

Лукас Кранах Старший. Меланхолия. 1532

Изображение

Лукас Кранах Старший. Меланхолия

Эти характеристики Сатурна позволяют понять иконографию многих английских портретов, писавшихся во второй половине XVI - нач. XVII вв. Укажем, в частности, на картину "Королева Елизавета, Время и Смерть", написанную неизвестным художником в 1600 г., уже на закате елизаветинского царствования [66].

Изображение

В центре полотна изображена погруженная в задумчивое созерцание королева: правая рука подпирает склоненную голову, в лежащей на подлокотнике кресла левой - книга, очевидно, молитвенник. Во многом поза королевы напоминает позу женской фигуры на знаменитой гравюре Дюрера "Меланхолия" [67]. Слева, за спиной королевы, мы видим дремлющего или сосредоточено размышляющего старца с седой бородой, справа - скелет, символизирующий смерть. Вся картина решена в черно-пепельной гамме, лишь золотистое платье королевы образует яркое световое пятно. Две боковых фигуры портрета являются "симметрично расщепленным" образом Сатурна, коему подчинено время и который кладет предел бытию всего сущего в свой черед. Портрет акцентирует не преклонный возраст королевы и близость ее к смертному порогу, как склонен был бы интерпретировать картину современный зритель, а ту глубокую ответственность за страну, которой облечена Елизавета, и тот факт, что в ее власти порой распоряжаться жизнью и смертью своих подданных, - отсюда сосредоточенность и задумчивость королевы.
Несколько иную акцентуацию "сатурнианских влияний" предлагает портрет сэра Уолтера Рэли, написанный Фредериго Цуккари в конце 1580-ых гг., и ныне хранящийся в коллекции оксфордского Ориел-колледжа [68]:

Изображение

. Серебристо-черное одеяние Рэли соотносится, с одной стороны, с "лунным" цветом королевы, с другой - черным, "сатурновым" цветом вдохновенной, возвышенной меланхолии верного слуги Ее Величества: в целом цвета костюма можно "прочесть" как символы чистоты и верности.
В своей "Анатомии..." Роберт Бертон, анализируя причины предрасположенности к меланхолии, указывает: "Если Сатурн доминирует в карте рождения и определяет меланхолический склад темперамента, то такой человек аскетически суров, замкнут и угрюм, упорен в трудах, ему довлеют тьма, заботы, несчастья, неудовлетворенность, скорбь и страх, он углублен в размышления, погружен в молчание, одинок, однако находит радость в сельской жизни, в лесах, садах, парках, у берегов рек и прудов, в темных аллеях: cogitationes sunt velle aedificare, velle arbores, plantare, agros colere [мысли таких людей обращены к планировке зданий, высаживанию деревьев, возделыванию полей], и т.д., таким людям нравится ловля птиц, рыбы [69], и т.д." [70].

Изображение

Фрагмент фронтисписа "Анатомии Меланхолии" Роберта Бертона

В прозаической "заставке", открывающей январскую эклогу, говорится: "В этой первой эклоге Колин Клаут, юный пастух, жалуется на свою несчастливую любовь, когда лишь недавно он был очарован сельской девушкой по имени Розалинда: чувство его столь сильно, что он странствует, погруженный в скорбь, сравнивая свой безнадежный случай с этим грустным временем года, замерзшей землей, обледенелыми деревьями, со своим поредевшим по зиме стадом. Наконец, поняв, что прежние удовольствия и радости у него отняты, он разбивает свою свирель и бросает осколки на землю" [71] [Курсив наш. - А.Н.]. Здесь мы встречаемся с несомненными "сатурнианскими" характеристиками. Еще более сильно "сатурнианские" мотивы звучат в "заставке" к февральской эклоге: "Эта эклога в целом моралистична и в ней представлены самые общие темы, которые потом касаются некоторых вещей сокрытых и особенных. Она намеренно продолжена рассуждениями старика, старого пастуха Тенота, который за свою сгорбленность и немощь подвергается насмешкам Кадди, несчастного пастуха. Все это теснейшим образом связано с временем года, с месяцем <февралем>, когда год идет к закату, к своему угасанию из-за дряхлости. Это то время года, когда в телах наших - сухость и иссушающий холод, от которых стынет и густеет кровь, а измученная погодой плоть - стынет под бурными ударами Судьбы, иней же сковывает заботу" [72] [Курсив наш. - А.Н.].
Еще раз, повторяя отчасти вышесказанное, подчеркнем: Сатурн, как покровитель "Золотого века", будет особо важен для жанра пасторали. Персонажи спенсеровской пасторали, и в первую очередь - Колин Клаут, - пастухи-поэты, причем многие исследователи творчества Спенсера полагают, что Колин - маска самого автора. В представлениях Ренессанса поэт par exellence погружен в меланхолию - укажем, в связи с этим, на известный "Портрет молодого меланхолика" (1590) кисти Исаака Оливера, считающийся изображением поэта Филипа Сидни, которому, заметим, посвящен "Пастуший календарь". Само же понятие меланхолии связано с Сатурном. И наконец тот факт, что и январская, и февральская эклоги связаны с "сатурнианскими" мотивами, более всего позволяет утверждать, что в основу организации тем поэмы действительно положен астрологический принцип - ибо весь январь и начало февраля проходят под доминирующим сатурновым влиянием. Заметим, что на это же самое указывает и возврат основных тем января в декабрьской эклоге: во втором декане декабря Солнце входит в Козерог, где находится ночной дом Сатурна. Тем самым годовой круг спенсеровской поэмы действительно замыкается в кольцо - причем возможно это лишь при "календарном", от января к декабрю, а не при "астрологическом", от марта, к февралю, последовании эклог: только на границе Козерога и Водолея одна и та же планета имеет дом в соседних знаках.
blossom

Re: Астрологические контексты елизаветинской поэзии

#3
Часть III

Майкл Дж. Ричардсон в монографии "Астрологический символизм в "Пастушьем календаре" Спенсера" [73] подчеркивает, что Колин Клаут в поэме жестко связан с Сатурном, который является, по мнению исследователя, астрологическим управителем этого персонажа: Колин, или упоминания о нем, характерным образом присутствуют в эклогах, чьи месяцы так или иначе с связаны с Сатурном. Так, Колин появляется в шестой, июньской эклоге, которая, как сказано в предваряющей ее прозаической заставке, "целиком есть выплакивание жалоб Колина на неудачу в любви. Ибо, будучи, (как говорилось выше) влюблен в сельскую красавицу Розалинду и обретя (как казалось) место в ее сердце, он... вероломно брошен ею, а место его занял Меналкас, еще один пастух, который и заполучил неверную" [74]. Июню соответствует знак Рака, в котором Сатурн пребывает в изгнании, что, как мы видим, весьма точно соответствует описанной ситуации. Часть сентября и начало октября протекают под знаком Весов, - это точка экзальтации Сатурна, - и именно в октябрьской эклоге мы сталкиваемся с апологией Колина, вложенной в уста Кадди. Декабрьская же эклога, астрологически соотнесенная с Козерогом, ночным домом Сатурна, "отдана" Колину Клауту целиком [75]. Стройность этой схемы несколько нарушает ноябрьская эклога, в которой Колин Клаут также присутствует среди персонажей-агонистов - вопреки логике астро-планетарных соответствий, - но к этому парадоксу мы вернемся несколько позже.

Изображение

Школа Яна Брейгеля Младшего. Дети Сатурна.

Список астрологических пересечений основных мотивов той или иной эклоги вовсе не ограничивается тем, что приводится М.Дж. Ричардсоном в его работе. Однако, отслеживая астрологические связи поэмы, необходимо помнить немаловажное различие между календарным годом, месяцам которого поставлены в условное соответствие знаки Зодиака, и реальным астрологическим годом, когда первая треть месяца проходит под одним знаком, а две трети - под другим. Например, март "календарно" соотносится с Овном, однако первая декада этого месяца проходит еще под знаком Рыб, в котором экзальтирует - т.е., входит в силу, - Венера, покровительствующая любви. И характерным образом прозаическое вступление к мартовской эклоге сообщает, что "двое пастухов... начинают обсуждать радости любви и иные удовольствия, которые наиболее подобают весне. <Автор намеревался> представить здесь некоторые знаки и символы, раскрывающие суть Купидона, бога любви, каким почитают его поэты" [76]. Немаловажно для понимания астрологического параллелизма этой эклоги и присутствие в ней такого персонажа, как Томэйлин, названного в прозаической заставке "тайным другом": в Рыбах, под которыми протекает начало марта, находится дом Юпитера - планеты, одной из характеристик которой является споспешествование делам и дружеским проявлениям:

Изображение

Master of the Hausbuchs. Дети Юпитера.


Апрель проходит под знаком Тельца, это - дом Венеры и знак экзальтации Луны.

Изображение

Франческо дель Косса. Роспись в палаццо Секанойа.

М.Л.Ричардсон склонен видеть в апрельской эклоге венерианские акценты. Венера, среди прочего, покровительствует песням и танцам - и именно эти мотивы особенно отчетливо разрабатываются в "апрельской" и "майской" эклогах, - считает исследователь [77].
( Collapse )


Однако следует учесть, что смысловой центр апрельской эклоги составляет панегирик во славу Элизы, королевы всех пастухов, которая в прозаической заставке отождествляется с Елизаветой I. А именно Луна занимала особое место в той символической системе соответствий, что сложилась вокруг образа королевы Елизаветы во время ее царствования. "Богиня Луны, выступающая под различными именами - Диана, Цинтия, Белфеба - самая популярная из мифологических фигур, олицетворяющих Елизавету в текстах, создаваемых во славу королевы," [78] - указывала Ф.А.Йейтс в работе, посвященной символикам власти в Англии и Франции в XVI в. Уолтер Рэли адресует Елизавете большую поэму "Океан к Цинтии", от которой сохранилось лишь около 500 строк - десятая песнь и начало одиннадцатой. У Джорджа Чапмена с "мифом" Елизаветы соотносится вторая часть книги "Тень ночи": "Гимны к Цинтии" [79]. Немаловажно, что круг авторов, в первую очередь разрабатывающих эту символику - Сидни, Рэли, Чапмен, - так или иначе находились под влиянием математика, астролога и "тайнознатца" Джона Ди, дававшего советы самой королеве и выступавшего одним из главных идеологов имперской политики Англии: Сидни брал у Ди уроки математики [80], Рэли довольно тесно с ним общался. Круг упомянутых нами поэтов образовывал так называемую "школу ночи" [81], своим именем обязанную ироничному выпаду в их адрес в шекспировских "Бесплодных усилиях любви" [82].
Луна - ярчайшая из планет на ночном небосводе, чей блеск затмевает прочие светила, - богиня чистоты и девственности, действительно, как нельзя более подходила в качестве атрибута Королеве-Девственнице [83]. Однако важен еще один аспект этого символизма. Как показала в своих исследованиях Ф.А.Йейтс, "Луна была символом империи, тогда как Солнце - символом папства. Дева, стоящая во главе реформистской империи - главной опоры, сдерживающей натиск папизма, - превращалась в девственную богиню Луны... Так называемая елизаветинская "школа ночи", с ее прославлением Цинтии и тенденцией к интеллектуализму, могла обратиться к разработке традиционной "имперской темы" не только в силу ее политической актуальности, но также в силу значимости ее религиозного, философского и поэтического аспектов" [84].


С учетом этого становится понятно возникновение темы религиозного водительства, оформленной как спор протестантского и католического пастырей, в следующей, майской эклоге: первая декада мая все еще проходит под знаком Тельца, и, соответственно, связана с экзальтирующей Луной. Учитывая, что в англиканстве монарх выступает в качестве главы церкви, мы легко увидим в этой эклоге развитие все той же "королевской" темы, увиденной под иным углом зрения [85].
Июньская эклога посвящена жалобам Колина на неверность Розалинды. Как уже говорилось, М.Дж.Ричардсон склонен связывать мотив "любовной неудачи" в июньской элегии с тем фактом, что Сатурн - планета-покровитель Колина - находится в этот период в изгнании. Однако представляется вероятным, что при выборе темы для этой эклоги Спенсер руководствовался и другими соображениями, также восходящими к астрологии.
Проекция Зодиакального круга на Землю называется "домами" гороскопа: эти дома отражают и конкретизируют характер и свойства соответствующих знаков Зодиака.Каждый дом отвечает за определенную сферу человеческой деятельности. При составлении гороскопа отсчет домов ведут от асцендента - градуса зодиака, в котором эклиптика пересекается с восточной половиной горизонта на момент соответствующего события (для натального гороскопа - на момент рождения). Для годового цикла естественнее всего начинать отсчет домов с весеннего равноденствия в знаке Овна, как в частности предлагает это делать У.Лилли [86].

Изображение

Зодиак. Гравюра Альбрехта Дюрера.


Четвертый дом, согласно У.Лилли, среди прочего, определяет "окончание чего-либо" [87] и при предложенной системе отсчета оказывается в Раке - "знаке-управителе" июньской эклоги "Пастушьего календаря" - той самой, в которой Колин жалуется, что любви Розалинды к нему пришел конец и она предпочла Менакла.
Несомненное соответствие темы эклоги и характеристик соответствующего астрологического дома мы обнаружим и в ноябрьской эклоге, посвященной "смерти девы благородного рода, названной здесь Дидоной" [88]. Первая декада ноября проходит еще под знаком Скорпиона, а с ним связан восьмой дом, определяющий "характер и природу смерти, ожидающей человека" [89], как замечает в своем наставлении астрологам У.Лилли.
Описанный "принцип домов" в качестве организующей тематической структуры "Пастушьего календаря" выступает дополнительным по отношению к "планетарным темам", определяющим сюжетные повороты той или иной эклоги. И можно предположить, что именно эта дополнительность потребовала обсуждения в предисловии к поэме вопроса о том, откуда же правильнее отсчитывать начало года: читателю тем самым сообщалось, что в поэме присутствуют два соотнесенных между собой плана астрологических соответствий, которые необходимо учитывать при чтении текста.
У нашего современника может возникнуть вопрос: а были ли все эти сложные астрологические аллюзии столь уж внятны даже образованному человеку той эпохи?
Возможным ответом тут могут послужить два характерных примера из области живописи той эпохи, - искусства, столь отличного от литературы, развивающегося по своим законам, - но похожим образом апеллирующего к астрологическим аллюзиям, вне которых порой даже невозможно правильное истолкование соответствующего произведения.
Полотно П.Рубенса "Собрание олимпийских богов" достаточно хорошо известно, выступая в современном сознании чем-то вроде хрестоматийного примера живописной манеры художника:

Изображение

Семь ясно узнаваемых божеств расположены выразительной динамичной группой, картина проникнута радостью и покоем и олицетворяет гармонию античного мира. Однако "истинная" ее интерпретация возможна лишь с учетом того, что положение богов друг относительно друга воспроизводит положение планет на небе в новогоднюю ночь 1600 г. Астрологическая картина неба в этот момент вызвала целый ряд интерпретаций, большинство из которых сводилось к тому, что данная планетная конфигурация обещает массу бед в наступающем столетии. Рубенс же своим полотном предлагает иное истолкование гороскопа грядущего века, наглядно утверждая, что тревоги не имеют под собой основания и столетие будет проникнуто миром и гармонией [90].
Аналогичным образом оказывается связана с планетарными символиками и значительно более ранняя по времени "Весна" Сандро Ботичелли:

Изображение

Э.Г. Гомбрих, анализируя эту знаменитую работу мастера, указывает, что в образе стоящего слева юноши изображен Меркурий, три грации олицетворяют три благих планеты: Солнце, Юпитер и Венеру [91]; центральная женская фигура - богиня Венера. Продолжая интерпретацию Гомбриха, Ф.А.Йейтс указывает, что подобные этому изображения космоса делались таким образом, чтобы привлекать к созерцающему их влияния благих планет и нейтрализовывать влияния неблагоприятных Сатурна и Марса. Фактически, полотно Ботичелли является своеобразным талисманом, ""образом космоса", устроенным так, чтобы передавать зрителю только здоровые, омолаживающие, антисатурновы влияния... Независимо от мифологического значения фигур справа их овевает spiritus mundi - исходящий из надутых щек воздушного духа, заметный в развевающемся одеянии бегущей фигуры. Spiritus, передатчик влияния светил, пойман и сохранен в картине, в магическом талисмане" [92].
Мы намеренно привлекли в качестве иллюстрации два полотна, чьи сюжеты до известной степени перекликаются с сюжетами пасторальной живописи той эпохи. В обоих случаях мы столкнулись с тем, что интерпретация этих произведений невозможна без привлечения сложных символических соответствий, которые, по всей очевидности, были достаточно ясны их создателям - и их современникам [93]. Однако в таком случае пастораль, заведомо тяготеющую к аллегоричности, следует рассматривать в сходных контекстах.
Укажем на еще один аспект ренессансной культуры, важный для понимания структуры спенсеровского "Пастушьего календаря". Как отмечала Ф.А.Йейтс, многие образы неба, созданные в эпоху Возрождения, предназначались не только и не столько для разглядывания, сколько для созерцания внутренним взором в мыслях и памяти. "Рассматривая изображения космоса, - пишет английская исследовательница, - человек запечатлевает в своей памяти очертания и основные цвета планет..., чтобы затем объединять бесчисленные отдельные предметы, которые он видит, в единое целое, накладывая на них образы высшей реальности, которые он несет в себе" [94]. Это особое искусство операций с образами было основой памяти для образованных людей той эпохи. Изощренная, цепкая память играла во времена, когда книги были все же редкостью и предметом роскоши, особую роль, не совсем понятную нашим современникам95. Именно память была главной основой ренессансного энциклопедизма - учитывая, что многим из ученых в годы Реформации часто приходилось переезжать с место на место, в поисках ли новых покровителей и меценатов, или из-за религиозных конфликтов, - и далеко не всегда можно было захватить с собой обширную библиотеку. Искусство памяти, в деградировавшем виде дошедшее до нас в качестве современной мнемотехники, строилось на запечатлевании в сознании неких "образов" и "мест", в соответствие которым по ассоциативной связи определенного типа ставились те или иные понятия. Оратор Возрождения, желая запомнить свою речь, шел в некое хорошо знакомое ему здание - церковь ли, дворец, ратушу, - и, обходя его, связывал те или иные свои аргументы, посылки, риторические ходы с внутренним убранством этого здания, - а при произнесении речи мысленно вновь это здание обходил, "доставая" из памяти нужные фрагменты, поставленные в соответствие декору избранного помещения.
Одной из моделей для организации "искусной памяти" служили также Зодиак и сфера планет. Описанию такой организации памяти отчасти посвящен трактат Роберта Фладда "Utriusque Cosmi Maioris scilicet et Minoris Metaphisica" [96].

Изображение

Из трактата Роберта Фладда "Utriusque cosmi maioris..."

Как пишет Ф.А.Йейтс, искусство памяти, как оно представлено у Фладда, "есть попытка воспроизвести или воссоздать отношения макро-микрокосма через установление, составление или сотворение в памяти микрокосма осознания мира, который он в себе заключает, мира, который есть образ Макрокосма и образ Бога". Попытка эта осуществляется посредством астральных образов, когда звезды как бы перемещаются внутри человека [97]. Так, в главе о "порядке начала идей в сферах планет" Фладд, "разбирая прохождение Сатурна по Зодиаку, приписывает этой планете различные образы в разных знаках, говорит, что то же самое можно сделать и с другими планетами" [98]. Выбор Фладдом Сатурна неслучаен - именно эта планета, как мы уже отмечали выше, покровительствует абстрактному мышлению и является "знаком философов".

Изображение

Из трактата Роберта Фладда "Utriusque cosmi maioris..."

Во многом система Фладда следует работам Джордано Бруно по искусству памяти, - часть из которых была издана в Англии в первой половине 80-ых гг. XVI в. под покровительством Филипа Сидни - и посвящена последнему.
Напомнив, что Сидни же посвящен и "Пастуший календарь", позволим себе утверждать: с учетом существования мнемонических соответствий определенных образов зодиаку, широко декларируемых в ренессансной культуре, с одной стороны, и дидактическую, в силу характера самого жанра пасторали, направленность поэмы Спенсера, при всей ее куртуазности, - с другой, легко увидеть необходимость отчетливой корреляции между темами каждой из эклог поэмы и соответствующего небесного знака или планеты. Выше мы пытались определить специфичность организации "Пастушьего календаря" в том, что касается "развертки" тем на пространстве всей поэмы. Однако можно предположить, что сама проблема выходит за рамки "специфичного" и можно ставить вопрос о "типологичности" таких соответствий - ответом на него мог бы стать параллельный анализ спенсерового "Календаря" и некоторых близких ему текстов эпохи, в частности, "Аркадии" самого Сидни.
blossom
Ответить

Вернуться в «Астрология. Общие сведения.»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 2 гостя

cron